С девятнадцати лет меня одолевали головные боли. Сначала болел левый глаз, потом левая часть лба и глаз, потом добавлялся висок, зубы и вот испытывая очередную боль на половине лица, я закрываю глаза и падаю на кровать, чтобы отдышаться…меня спасала визуализация, начать визуализировать как боль уходит из тела - мой способ справляться, словно я вытаскиваю розовые нити, так утихает боль спустя три-четыре часа, а если мне не удается прилечь, моя голова, точнее что-то внутри нее начинает пульсировать, словно хочет выбраться, протолкнуть границу.
Моя мигрень никогда не предваряется аурой как пишут. Она приходит внезапно. Сначала - лёгкое, почти невинное напряжение в затылке. Я ещё могу делать вид, что ничего не происходит, но через час каждая пульсация крови в моем лбу превращается в удар ножа. Это боль, которая стирает границы между я и это не я. Моё левое полушарие, глазница, шея, перестают быть частью меня. Они становятся врагом, раскалённым клинком, засевшим в черепе. Звуки - каждое слово, каждый шаг - бьют по живому нерву. Меня тошнит, не могу думать, только сворачиваюсь и жду, когда это закончится. Я пыталась бороться, хотела убрать эту боль. Злилась, что голова меня предаёт, за то, что не могу справится. За то, что я, гештальт-терапевт, человек, который учит других осознаванию, не могу договориться с собственной головой. Я чувствовала страх и бессилие, когда понимала, что боль здесь и следующие три-четыре часа я буду просто выживать.
Потом я пришла на специализацию по работе с телесным симптомом в гештальт-подходе, благодаря чему я получила фундаментальный опыт, не могу иначе выразиться. Там я узнала про Джеймса Кепнера и его работу с телесным процессом. Он не обещал избавления от боли. Он предлагал другое - перестать враждовать с симптомом и начать его слушать. На группе Света и Денис через терапевтические работы показали, что симптом - наш союзник, друг, помощник, тот, кто рвется помочь. И что моя мигрень без ауры - не поломка, а искажённое, но честное послание от тех частей меня, которые я выучилась не слышать.
И вправду, я долго отрицала эту боль, словно не замечала, обесценивала, ну подумаешь мигрень, у всех мигрень, моё тело кричало всё громче. Потому что отрицание боли - это и есть ретрофлексия.
Часто мигренью называют сосудистый спазм. В гештальт-подходе это ретрофлексия, доведённая до физиологического абсолюта. Я направляю энергию, предназначенную для мира, внутрь себя, и эта энергия становится болью. Кепнер говорил: «Телесные процессы являются экзистенциальными посланиями отвергаемых частей self». И моя пульсирующая голова годами кричала то, что я запрещала себе даже прошептать: «Хватит. Это перебор. Я так злюсь, я в ярости».
Тогда я начала делать то, чему сейчас учу клиентов: я стала возвращать ответственность себе из вне, я стала говорить, что сама создаю напряжение в сосудах головы. Потом исследовала свой симптом в момент боли. Задавала себе вопросы… Что именно я сейчас делаю? Какое моё телесное действие создаёт эту боль? Появлялось ощущение: я сжимаю зубы так сильно, шея стальная. Приходят мысли, что мне действительно так плохо, как я себе не разрешаю чувствовать. И этот спазм, это сильное сжатие - и есть моя боль.
Боль - это не то, что случается со мной. Боль - это то, что я делаю сама с собой, чтобы не сделать что-то вовне.
Чтобы завершить телесный процесс, его нужно усилить, и я его усиливала, сильнее сжимала челюсть, позволяла себе чувствовать эту боль не как врага, а как энергию в теле. И в этом осознанном усилении - напряжение начинало сходить, так как ты делаешь по собственному выбору, и оно уже не держит тебя в плену.
Дальше я работала с образом боли, мне хотелось выстроить с ним отношения. Сначала это был розовый, едкий шар из краски в левом полушарии. Потом рука, которая пытается вытолкнуться, словно родиться внутри черепа. Я спрашивала этот образ: «Что ты хочешь?». И в ответ приходило: «толкнуть». Не боль хотела вытолкнуть меня. Это я хотела толкнуть - кого-то, кто нарушил мои границы, кто перегрузил меня, кто не услышал моё тихое «нет». Но я, боясь агрессии, направила руку и толчки внутрь себя.
И со временем я позволила себе эту агрессию, сначала кусочками и урывками. Поначалу посылала всех, шипела: «Отстаньте от меня! Я устала, так больше не могу! Не хочу!». Выражения надо сказать лились бурной рекой. Я рыдала от облегчения и от горечи, что нужно было столько лет и столько боли, чтобы просто разрешить себе быть уставшей и злой.
Теперь, когда начинаю предчувствовать этот спазм в затылке, я замедляюсь и спрашиваю у себя: «Что сейчас происходит? Что с моими границами? Где я не сказала нет, когда должна была сказать?». И конечно интенсивность боли, которая раньше парализовала меня на три-четыре часа в беспомощности, теперь часто спадает за час-два. Потому что я перестала быть жертвой собственного тела. Я стала выстраивать отношения с симптомом. Боль не ушла. Но она перестала быть врагом, научила меня говорить себе правду.
Я до сих пор боюсь мигрени. Честно - боюсь. Потому что эта боль реальна, она физиологична, она не «придумана» моей психикой. У неё есть сосудистый, нейробиологический компонент, который нельзя отменить одной лишь визуализацией, но теперь у меня есть знания: если я вовремя замечу ранний сигнал - может напряжение в шее, сжатые челюсти, или еще что-то - я могу прервать, остановить ретрофлексию. Я могу сказать: «мне злобно, хочу побыть одна, или у меня начинается мигрень». Я могу перенести сессию. И мир не рухнет, но моя голова - возможно, не взорвётся болью. Наше тело никогда не врёт. Оно лишь кричит тогда, когда мы слишком долго не слушали шёпот.
Симптом не нужно лечить. Симптом нужно спрашивать. И иногда, в пульсирующей тишине закрытой комнаты, сквозь слёзы и страх, он отвечает честнее. И эта честность - она дорогого стоит. Даже если цена - боль.
Комментарии
Отправить комментарий